Первые месяцы 1918 г.

С установлением советской власти и роспуском Городской думы накал политического противостояния в Колпине не уменьшился. Разгон Учредительного Собрания[51] и расстрел демонстрации в его поддержку 5 января вызвали реакцию протеста у части колпинцев. 22 января в помещении рабочего клуба «Новая культура» собрание Союза рабочих и граждан г. Колпино приняло от имени 600 его участников заявление, осуждавшее политику террора и гражданской войны и требовавшее возобновления работы Учредительного Собрания. Собравшиеся потребовали избрания новых представителей в Петросовет «взамен тех, которые одобрили позорный расстрел рабочих и солдат 5 января и разгон // (с. 214) Учредительного Собрания, а также отзыв из Красной гвардии тех товарищей, которые участвовали в этом позорном расстреле»[52].

В конце января 1918 г. Совдеп на заседании с участием представителей политических партий и демократических организаций принимает решение создать народный суд. Здесь же были избраны судья и 20 заседателей. Народный суд в Колпине начал функционировать с 1 февраля 1918 г. Суд разместился в доме № 4 по Никольской ул. Одним из первых судей (с ноября 1918 г.) был А.П. Легков.

Среди других мер Совдепа – введение всеобщей трудовой повинности,ликвидация Колпинского мещанского общества.

Первые месяцы 1918 г. отмечены дальнейшим ухудшением положения с продовольствием, топливом, резким сокращением численности работающих на ИЗ[53]. Одним из первых шагов стало создание бригады ижорцев, которой было поручено организовать лов рыбы на Мурмане и всём северном побережье. Она выехала на место в феврале 1918 г. Из рыбной муки с небольшим добавлением ржаной выпекали хлеб.

22 марта при Совдепе был создан районный продовольственный комитет, который возглавил председатель исполкома И.И. Гаврилов. Была учреждена контрольная комиссия для учёта населения, выдачи карточек и распределения продуктов. Но эти меры не привели к решению проблемы: запасы продовольствия в городе иссякали. Простояв в длинных очередях, жёны рабочих нередко уходили домой без хлеба.

В марте 1918 г. Совдеп создал комитет по организации Биржи труда. Она разместилась в двух квартирах дома № 10 по Царскосельскому пр. Была организована бесплатная столовая для безработных. Но в условиях обострившейся проблемы со снабжением возможности Биржи труда по содержанию столовой были ограниченными. 22 апреля на заседании исполкома после доклада анархо-синдикалиста Розенштейна о тяжёлом положении демократических столовых и, в частности, бесплатной столовой было решено командировать делегата в соответствующие органы Петрограда для решения вопроса снабжения города. Пока же Бирже труда было предложено прекратить выдачу карточек на бесплатные обеды. С января 1919 г. Биржа стала выдавать безработным пособие.

В условиях нехватки топлива в городе Совдеп предписал «сократить до пределов возможности расход энергии», в т[ом] ч[исле] на типографию, больницу, хлебопекарню.

Совдеп приступил к реквизиции частных владений. Одним из первых постановлением от 13 апреля 1918 г. конфисковали дом наследников купца А.И. Полотнова на Троицкой ул., д. 8. Попытки реквизировать квартиру настоятеля Троицкого собора о. Александра Боярского в церковном доме встретили отпор прихожан. // (с. 215)

«Колпинский расстрел»

На фоне обострения проблемы продовольствия зрело недовольство большевиками. Правые эсеры усиленно агитировали за переизбрание Совета, завоёвывая голоса тех горожан, которые, «проев все свои запасы и очутившись на голодном пайке, обратили всё озлобление и досаду на большевиков»[54]. Норма выдачи хлеба была установлена в ¼ фунта в день.

На заводских собраниях в марте-апреле принимались резолюции с требованием переизбрать местный Совдеп и представителей в Петросовет. 4 апреля на заводском митинге рабочие вновь потребовали переизбрание Совета, но тот отказался выполнить это требование, и, как писала газета «Новый луч» в статье, озаглавленной «Разгон большевистского совета в Колпине», «рабочие стали разгонять Совет. Последний вызвал Красную гвардию для разгона рабочих. Красная гвардия после некоторых колебаний категорически отказалась стрелять. Большевики разбежались. Решено произвести перевыборы в ближайшее время»[55]. Но меньшевистская газета явно выдавала желаемое за действительное. Через несколько дней она писала, что «упорная борьба за перевыборы Совета превращается в хроническое явление […] Рабочие требуют от власти, чтобы она убралась, а власть, в свою очередь, просит не беспокоить начальство»[56].

Во время речи одного из ораторов мимо площади продефилировала советская манифестация – отряд Красной армии с музыкой и человек 50, не больше, рабочих. Часа через 2 «первомайская процессия» возвратилась под звуки весёлого военного марша. Казённое торжество удалось «на славу». «Новый луч», 3 мая 1918 г.

Совет предложил местным социал-демократам и эсерам принять участие в организованном им праздновании 1 Мая. На это последовал отказ, поскольку среди первомайских лозунгов, под которыми Совет намеревался провести демонстрацию, был «Долой меньшевиков и эсеров!». Меньшевики и эсеры устроили свой митинг, на который пришло, по оценкам газеты «Новый луч», 400-500 человек[57].

Как пишут авторы советской истории ИЗ, «рабочая милиция арестовывала “шептунов”, наушников. Но подчас трудно было обвинить их в контрреволюции, ибо действительно не было ни дров, ни электричества, ни, главное, хлеба»[58].

«Вестник труда» (издание кооперативного товарищества духовных писателей «Соборный разум») так описывал обстановку в Колпине в начале мая: «За последний месяц несколько раз спокойствие города висело на волоске. Около комиссариата собирались толпы народа, ругали комиссаров. Тогда Совет выкатывал бронемашину, пускал вдоль улиц красногвардейцев с винтовками наперевес. Но дело ликвидировали без крови […] Крови не допускал председатель Совета И.И. Гаврилов – старый партийный работник», поддерживавший взаимодействие с приходской общиной[59]. // (с. 216)

В день Пасхи (4 мая) случился скандал. Гаврилов и трое его коллег, выпив в помещении Совета изрядное количество самогона, устроили стрельбу друг в друга. Они были арестованы по предписанию председателя Коллегии комиссаров Д.М. Вересова. Через три дня над ними при огромном стечении народа состоялся суд революционного трибунала.

На суде выступил и настоятель Свято-Троицкого собора Александр Боярский[60]. Священник фактически взял под защиту арестованного председателя Совдепа и предостерёг от расправы над ним. Её, по всей видимости, хотели устроить некоторые из руководителей колпинских большевиков, посчитавшие, что действия Гаврилова были умышленно направлены на дискредитацию советской власти. Некоторые из выступавших до Боярского требовали сурового приговора вплоть до высшей меры наказания. Но даже тот приговор, который в итоге был вынесен (год тюрьмы и лишение всех прав) показался чрезмерно строгим и вызвал недовольный ропот собравшихся, согласившихся с позицией о[тца] Александра. Боярский предложил также всем членам Совета проверить доверие народа путём перевыборов.

Нарастал социальный взрыв. Он вылился в события 9 мая, вошедшие в историю как «колпинский расстрел». Существуют разные описания этих событий. Большинство из них имеют много общего, но различаются в деталях и политической оценке случившегося, в объявляемых виновниками, в количестве жертв и в обстоятельствах их появления.

Утром 9 мая в магазин на Троицкой ул. не завезли хлеб. Прождав в очереди до 10 часов утра, отчаявшиеся женщины собрались возле пожарного депо (совр[еменное] – здание районной администрации), чтобы созвать жителей города на митинг. Для этого, оттеснив в сторону часового, одна из них включила пожарную сирену. Прибежавшие красноармейцы (7 солдат и 2 члена штаба) и член следственной комиссии при Совдепе Трофимов попытались всех разогнать, поскольку собрание могло принять явно нежелательный для Совдепа оборот. Но толпа нарастала и не расходилась. Обстановка накалялась, предпринимались попытки отобрать у красноармейцев винтовки, и для предотвращения этого был сделан залп в воздух. В красноармейцев полетели камни и другие предметы. Они возобновили стрельбу, а Трофимов выстрелом из револьвера ранил мальчика. Несколько человек набросилось на Трофимова и тот, отстреливаясь, ранил парня 20 лет.

После этого некоторые жители потребовали проведения общегородского собрания, но Совдеп не разрешил его. Уже днём было совершено три нападения на красноармейцев, у одного из которых отобрали винтовку, у другого – револьвер. Рабочие, узнав о происходящем, прекратили работу и собрались у заводской часовни. На 16 часов было назначено общезаводское собрание.

Собрание прошло под диктовку правых эсеров. После заявления рабочего Николаева, что Трофимов застрелил мальчика, потребовали доставить Трофимова на собрание. Военный комиссар С.И. Королёв отправился за ним, но не вернулся. Большевиков и красноармейцев представлял Т.Н. Панов. Была принята // (с. 217) эсеровская резолюция о перевыборах Совета и разоружении Красной армии в 24 часа. Виновных в стрельбе потребовали арестовать и привлечь к суду.

О резолюции стало известно в штабе Красной армии. Красноармейцы постановили оружие не сдавать и не допустить разгона Совдепа. Полагая, что по окончании собрания будут попытки реализовать принятые на нём решения, начальник штаба Иван Черневич[61] выслал к заводоуправлению два броневика, а в саду напротив ворот (под башней заводоуправления) расположил вооружённых красногвардейцев. У входа в штаб (здание бывшего Морского собрания) выставили пулемёт.

Когда окружённый рабочими Панов вышел из ворот, среди красногвардейцев разнёсся слух, что Панова бьют, Панова хотят расстрелять. Черневич, посчитав, что наступил момент решительных действий по защите Совдепа, отдал приказ открыть огонь. Около 20 пуль было выпущено из броневика, несколько очередей дал пулемёт. Рабочие у ворот бросились бежать, началась паника. Панов пытался предотвратить стрельбу, но не успел. Стрельба продолжалась около четырёх минут. Большая часть выстрелов была в воздух, но, по-видимому, были и выстрелы на поражение. В результате несколько человек было ранено, электромонтёр Потёмкин – убит.

Горячо протестую против дикого налёта на мою квартиру в ночь с 9 на 10 мая (автомобили, десятки вооружённых людей и пр.) и угроз по моему адресу, раздававшихся при обедне. Никаких поводов искать меня как преступника я не давал, так как за свои слова и действия я должен отвечать прямо и открыто. Из показаний А.И. Боярского следственной комиссии

Вечером 9 мая в Колпино прибыла Царскосельская следственная комиссия. Ею был вызван из Царского Села отряд красноармейцев (около 60 человек). В ночь на 10 мая красноармейцы окружили церковный дом и вломились в квартиру Боярского. Однако «опасного преступника» дома не оказалось (о его предстоящем аресте ещё вечером 8 мая предупредил один из красноармейцев)[62]. Вероятно, решение об аресте Боярского было принято в связи с его речью на суде над И.И. Гавриловым.

Колпинский Совдеп и другие политические силы в своей оценке событий исходили из партийной позиции и стремились извлечь из них максимальную пользу в межпартийной борьбе.

10 мая на заседании Совета представитель фракции левых эсеров зачитал резолюцию, обвинившую большевиков «в пролитии рабочей крови». Левые эсеры отозвали своих представителей из Совета и других советских органов. 13 мая Совет покинули анархисты и правые эсеры. Но уже 15 мая левые эсеры вернулись в Совет.

С 13 по 15 мая в Колпине[63] работала назначенная Петроградским Советом следственная комиссия в составе большевиков И. Мгеладзе, С. Ерофеева, левого // (с. 218) эсера М. Самохвалова. В комиссии участвовали официальный представитель колпинской организации партии правых эсеров, представители рабочих организаций, в т[ом] ч[исле] Обуховского завода, в то время одного из наименее лояльных большевикам. Всем, имевшим сведения о событиях 9 мая в Колпине, было предложено дать показания комиссии. «Провокационным слухам о событиях в Колпине верить не следует […] Рабочие и их организации расследуют дело и накажут виновных», – говорилось в обращении Президиума Колпинского совета. Комиссия постоянно подчёркивала стремление к гласному характеру следствия.

Была и попытка альтернативного расследования комиссией, образованной Бюро чрезвычайного собрания уполномоченных фабрик и заводов Петрограда – организации, созданной меньшевиками и эсерами. При этом уже 10 мая Бюро приняло заявление с оценкой событий и призывом к протесту против действий советской власти[64]. Газета меньшевиков «Новая жизнь» сообщала даже, что отношения между комиссиями «сложились вполне корректные», на что последовало заявление Мгеладзе о том, что никаких отношений с этой комиссией у официальной комиссии нет и о её существовании он узнал только из газет.

Опросив 55 свидетелей, комиссия подготовила доклад, с которым 18 мая в Петросовете выступил Мгеладзе. Представленная им картина событий имела немало пробелов, в частности, так и не были установлены обстоятельства убийства Потёмкина, но в целом она достаточно отчётливо передала драматизм событий[65].

Значительная часть доклада была посвящена разоблачению публикаций в оппозиционных газетах. То, как события 9 мая 1918 г. комментировали газеты разных направлений, представляет особый интерес. Ещё не закрытые оппозиционные издания преподносили их как «расстрел голодных рабочих, женщин и детей». «Новый луч» от 11 мая вышел с крупным заголовком на первой полосе «В Колпине стреляли рабочих, требовавших хлеба. Под суд правительство, убивающее голодных рабочих!». Сообщения очевидца событий, изложенные очень эмоционально, были дополнены слухами. Газета проводила параллели с 9 января 1905 г. и «Ленским расстрелом» и ожидала выступлений рабочих против власти большевиков.

Неужели эта кровавая расправа большевиков с голодными рабочими, которых их собственная безумная и преступная политика поставила на край гибели, <…> оставит равнодушным усталый и измученный пролетариат Петрограда?<…> Неужели петроградский пролетариат не найдёт в себе достаточно сил, чтобы поднять внушительный протест против правительства насильников и убийц, чтобы потребовать предания суду это правительство бонапартистов, осмеливающееся прикрываться именем рабочих, правительство, приведшее население к голоду и расстреливающее рабочих за требование хлеба? «Новый луч», 11 мая 1918 г., № 69

Свою интерпретацию колпинских событий дали эсеровская «Дело народа» и меньшевистская «Новая жизнь». В газете «Дело народа» появилась рубрика «После колпинского // (с. 219) расстрела». Опровержение представленных этими газетами версий было дано в специальном заявлении следственной комиссии. По распоряжению комиссара по делам печати, пропаганды и агитации Володарского уже 13 мая выход целого ряда газет был прекращён, а потом они были закрыты.

«Наша газета», ставшая вместо газеты «Новый луч» органом партии меньшевиков, 14 мая опубликовала заявление общегородской конференции РСДРП (о «расстреле голодных рабочих, женщин и детей в Колпине»), в котором говорилось, что «докатившись до расстрела безоружных и голодных рабочих, женщин и детей, большевистская власть покрыла себя в глазах всей страны, всей международной демократии и рабочего Интернационала несмываемым позором»[66].

Следует отметить, что газеты оппозиционных партий всегда отличались резким отношением к большевистскому правительству. В освещении колпинских событий безапелляционность оценок, сделанных уже на следующий день, явно не соответствовала действительным масштабам трагедии, особенно в обстановке Гражданской войны и уже принимавшей значительные масштабы практики «революционной законности». Важным фактором стало то, что в Колпине советская власть едва ли не впервые дала повод обвинить себя в «расстреле пролетариата». На это делали упор меньшевики и эсеры, стремившиеся использовать колпинскую трагедию для того, чтобы максимально накалить обстановку и вызвать выступления рабочих против большевиков во всей стране.

Нагнетание меньшевиками и эсерами политической истерии имело успех. «Наша газета» опубликовала сообщения о принятии резолюций осуждения действий советской власти в Колпине рабочими ряда петроградских заводов: Обуховского, Гильзового, «Арсенала», Русско-Балтийского, типографии «Рабочее дело» и других[67]. Содержание и тон этих заявлений не оставляют сомнения в том, что информация на рабочих собраниях преподносилась в интерпретации меньшевиков и эсеров.

Более взвешенно заявление секции рабочих-электриков партии эсеров-максималистов, относительно лояльной советской власти в тот период. Она призвала Совнарком и главный штаб Красной армии «немедленно принять самые решительные меры в борьбе с провокаторами, спекулирующими на голоде, с одной стороны, так и с недопустимыми действиями отдельных представителей власти, с другой»[68].

Политические дивиденды из трагедии постарались извлечь также большевики и исполком Колпинского совета. Исполком в обращении к делегациям рабочих накануне похорон вину за случившееся возложил на погромщиков и провокаторов из числа социал-предателей. В другом заявлении Совета, названном «Кровавый навет погромщиков», утверждалось, что «каждому гражданину известно, что 9 мая колпинский совет защищался от толпы, возбуждённой социал-погромщиками. Все знают, что правые эсеры и меньшевики // (с. 220) всегда нападали на местный совет, а он оборонялся и обороняется от бесчисленных врагов»[69]. В заявлениях Совета обращает на себя внимание попытка ещё до окончания работы следственной комиссии навязать общественному мнению свою версию событий.

Исполком Совета определил также порядок следования похоронной процессии на кладбище: от Адмиралтейской улицы, по Плитам, Соборной и Троицкой улицам, Зелёному переулку. Красной армии было предписано находиться в определённых для неё пунктах, красноармейцам – запрещено выходить на улицу без разрешения начальника[70].

Делегации заводов Петрограда, прибывшие 14 мая на похороны «погибших рабочих», по всей видимости, полагали, что число жертв значительно. Ими были заготовлены венки с надписями «Жертвам голода – погибшим от сытой власти», «Вечная память колпинцам, погибшим от расстрела 9 мая», «Жертвам произвола – защитникам голодных». Однако хоронили только погибшего Потёмкина.

Похороны были организованы колпинским союзом рабочих-электриков. В траурных речах раздавались призывы к борьбе против советской власти и замене её новым Учредительным собранием. Рабочие ИЗ участия в похоронах в организованном порядке не принимали. «Дело народа» объяснило это «режимом террора, какой установила местная советская власть». Это утверждение поспешила опровергнуть следственная комиссия, заявившая, что «никто рабочим Ижорского завода не мог помешать принять участие в похоронах, если бы они считали это нужным. Официальных представителей рабочих не было, потому что, как пишет само «Дело народа», заводской комитет не хотел обращать эти похороны в форму тенденциозно-политического процесса протеста»[71].

Значительная часть доклада Мгеладзе была посвящена оценке деятельности эсеров. С очевидным удовлетворением он отметил, что несколько честных колпинских рабочих заявили о выходе из партии эсеров. «Рабочих возмутило то, что политические банкроты пытались нажить на этом печальном инциденте политический капиталец, превратить это дело в дело по обвинению всей советской власти»[72]. Таков же был и политический вывод комиссии: «истинными виновниками» были объявлены правые эсеры, призывавшие к разгону советов и разоружению армии.

Упоминания о так называемом «колпинском расстреле» можно найти в книге А.И. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», книгах В.А. Солоухина «Читая Ленина» и «Последняя ступень»[73]. // (с. 221)

Политическая обстановка после событий 9 мая

22 мая в должность председателя исполкома вступил Т.Д. Дмитриев.

Политическая напряжённость в Колпине сохранялась. В течение июня было несколько митингов с участием представителей разных партий. Эсерам удавалось ещё некоторое время сохранять своё влияние на рабочих ИЗ. На конференцию уполномоченных фабрик и заводов Петрограда на заводском собрании в начале июня были избраны их представители. Образованное на конференции Бюро уполномоченных фабрик и заводов (оно состояло преимущественно из эсеров и меньшевиков) призвало петроградских рабочих провести забастовку под лозунгами передачи власти Учредительному собранию в центре и городскому самоуправлению на местах.

2 июля часть рабочих и служащих ИЗ откликнулась на этот призыв. Совет арестовал и отправил в ЧК за подстрекательство к забастовке нескольких местных эсеров, меньшевиков и домовладельцев. На экстренном пленуме колпинского Совдепа было принято решение об образовании коллегии ИЗ и замене начальника завода.

С августа колпинский Совдеп приступил к организации комитетов деревенской бедноты (комбедов) в окружающих деревнях.

В пятницу, за неделю до покушения Каплан, я пришёл в Александровский народный дом [...] Митинг был многолюдный: было около полутора тысяч человек. Аудитория состояла преимущественно из рабочих. Через некоторое время явился т. Ленин, который был встречен громом аплодисментов и восторженными криками, и конечно, вырвать бога у полуторатысячной рабочей массы я не решился. Как бы ни было истолковано это, но факт тот, что я стрелять не стал. Из показаний Усова на процессе эсеров 20 июня 1920 г.

После «левоэсеровского мятежа» 6 июля и удаления левых эсеров из всех органов советской власти многие колпинские эсеры заявили о своём разрыве с партией. Те, кто не вышел из неё, были выведены из всех советских учреждений: коллегии комиссаров, культурно-просветительной комиссии и других. Ревизионная комиссия Совдепа была распущена решением исполкома 2 августа «ввиду её контрреволюционного настроения и участия в ней представителей явно враждебных Совету организаций».

Рабочий ИЗ Константин Усов, член партии эсеров с 1914 г., возглавлявший колпинскую боевую группу партии, в мае 1918 г. вступил в возглавляемый Г.И. Семёновым Центральный боевой отряд при ЦК партии. Усов был назначен одним из исполнителей теракта в отношении В.И. Ленина. ЦК эсеровской партии было важно, чтобы теракт совершил рабочий. Но стрелять он не стал. Семёнов вывел Усова из состава террористов-исполнителей и в день покушения на Ленина (30 августа 1918 г.) назначил дежурным боевиком в Петровский парк, куда приезд Ленина был маловероятен. Покушение, по официальной версии, тогда совершила Фанни Каплан. В сентябре-октябре 1918 г. Усов входил в состав группы, готовившей подрыв бронепоезда Л.Д. Троцкого, участвовал в «эксах» (вооружённых экспроприациях)[74]. // (с. 222)

В сентябре 1918 г., после объявления красного террора, при Совете была создана комиссия по борьбе с контрреволюцией (местная ЧК). В отношениях между Колпинским комитетом РКП(б) и исполкомом Совета, с одной стороны, и колпинской чрезвычайной комиссией, с другой, возникали трения. Так в октябре 1918 г. сотрудники колпинской ЧК заслушали сообщение её председателя Е. Герасимова и приняли решение: вмешательство партийных и советских органов в дела ЧК, «никак не может быть допустимо», в виду особого рода деятельности и конспиративности в работе комиссии. Уже тогда стали формироваться представления об исключительном положении органов госбезопасности в советском государстве.

В ноябре для руководства милицией исполком Совдепа образовал отдел внутренних дел, который возглавил член исполкома Шнитке. Милиция размещалась в доме № 7 по ул. Труда, а под арестное помещение выделили часть соседнего дома № 6 (на месте совр[еменного] дома № 8)[75]. Следственная комиссия (с 1921 г. – отдел уголовного розыска) размещалась в д. 4 (правая часть совр[еменного] дома № 4).

В октябре 1919 г. председателем исполкома стал И.А. Головешко. В 1920-1922 гг. эту должность занимал М.Ф. Огурцов.

В начале 1921 г. стали создаваться домовые комитеты бедноты. Избирались они жителями кварталов, утверждались Совдепом и объединялись в Бюро домкомбедов[76]. Они подчинялись милиции. Их обязанностью было знакомить население с правительственными декретами, постановлениями и распоряжениями центральной и местной власти, принимать меры к их выполнению. Они должны были отстаивать интересы жильцов: следить за санитарным состоянием, отоплением и охраной, правильностью начисления квартирной платы, выдавать выписки, удостоверения жильцам и т.д.

Численность заводской и районной организации РКП(б), несмотря на победу советской власти и установление однопартийной диктатуры пролетариата, была невелика: в апреле 1921 г. заводская партийная организация насчитывала 84 члена, в районе было 253 члена и кандидата в члены партии[77].

Источник: Сизёнов Е.П., Иволга Р.С., Ефимова Г.А. История Колпина. – СПб.: Серебряный век, 2007. – С. 213-222.